Александр зорич фельетон общий знакомый

Душеспасительная беседа (fb2) | Флибуста

Ответы на вопрос 'Становление советского фельетона. Ведущие фельетонисты центральной прессы (М. Булгаков, А. Зорич, И. Ильф, Е. Петров. Васи́лий Тимофе́евич Ло́коть (декабрь , Борзна, Черниговская губерния — 15 декабря ) — русский советский писатель (творческий псевдоним — А. Зорич), автор широко известных рассказов, Александр Зорич. позволяло более эмоционально воздействовать на читателя: «Общий знакомый». Общий объем литературы каждого периода есть величина огромной емкости. . века Смоллетта в его романе мы находим следующее: знакомый героя, Отличие школы ОНОЯЗа от школы Александра Веселовского состоит в . О фельетоне · С революцией в жанре фельетона произошло изменение.

Печать стала орудием административно-командной системы. Это проявилось в том, что она превратилась в политический пресс и средство расправы с инакомыслием, в проводника идеологии классовой борьбы и ее обострения по мере продвижения страны к социализму. Пресса в условиях тоталитарного режима стала средством формирования культа личности Сталина, жестким орудием осуществления административно-командного давления сверху, средством расправы с теми, кто не выполнял указаний и директив самой печати.

Одним из самых популярных фельетонистов в е гг. Зощенко явился создателем оригинальной комической новеллы, совершенно неповторимого художественного стиля. Александр Зорич, использовал документально-публицистические традиции, шел от газетного фельетона.

ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ПУБЛИЦИСТИКА х гг.

Он, как и М. Вместе с тем своеобразные формы проявления получает зло, изощряется плутовство. Отсюда смена тематических ориентиров Зорича. Если в конце х гг. Разоблачению подобного рода проявлений в обществе посвящает Зорич цикл фельетонов: И из всех писателей нынешних он не читал кроме Зощенки - как в бане у кого-то номерок с ноги сперли, а в кухне подрались из-за ежика и нервного инвалида стукнули по кумполу.

Над этим он хохотал до упада, и это - единственный образ, который пленил его во всей современной литературе.

6. Советская публицистика 1920-19030-х гг. Публицистика и. Ильфа, е. Петрова, м.Зощенко, а. Зорича.

Да, впрочем, и у Фета-то, кроме этих двух строк, он ничего не знает, старых не читал точно так же, как и новых, и его настоящий вкус - это книжечки, которые продавались раньше из-под полы на Петровке: Его невежество прямо поразительно для человека наших дней. Ведь это именно о нем рассказывают, что, когда в его присутствии прочли однажды из Пушкина: И если имя нерусское как будто - так, очевидно, немца выписали. И это именно он ответил, когда у него спросили, почему пустыня Сахара называется Сахарой: Он вездесущ, он настигает вас всюду, он неумолимо вторгается в поле вашего зрения, ваших мыслей, ваших чувств на каждом шагу, где бы вы ни были, чем бы вы ни занимались.

Вот вы пришли утром на работу, вы развернули свежий газетный лист. Он уже ждет вас и говорит, жуя бутерброд с кетовой икрой: Ну, как жизнь молодая? Читали последнюю сводку о вспашке под зябь? О, это увлекательно, как роман, это упоительно, как сказка! Новая деревня может волновать, как мечта! Ведь он - сочувствующий, и это все должны знать, и он не упустит ни одного случая, когда это можно лишний раз подчеркнуть.

Но, конечно, в своем сочувствии он напоминает того исторического исправника из Елабуги, который в дни Февральской революции послал телеграмму Родзянке[12]: Он сочувствует, но попробуйте-ка отправить его в эту новую деревню, которая упоительна, как мечта! С каким бешенством встретит он это известие, посягающее на его покой, на его квартиру, на его плюшевый зеленый гарнитур "от той мамы", на его двуспальную довоенную никелевую кровать, на которой можно "задавать храповицкого".

Как будет возмущаться и негодовать, как неистово будет шипеть: Но почему именно я? Но по какому праву? Он поднимет на ноги всех и вся, целую неделю он без устали будет носиться по всем инстанциям, всем надоест, всех измучит, и конечно, в конце-концов его никуда не пошлют. О, он не из тех, которые поступаются собственным комфортом во имя торжества идей Или в какой-нибудь одуряющий весенний день вы выбрались посмотреть восход солнца на Воробьевы горы.

Конечно, и он уже там - ведь солнце всходит здесь на большой с присыпкой. И в самую чудесную минуту, когда скользнут первые розовые лучи по застывшей воде и сверкнет первая росистая паутинка на ветвях деревьев, в самую замечательную минуту, когда у вас дрогнет от восторга и радости все существо, он громко скажет сбоку своей спутнице: А вот нарисуй художник, никто и не поверит.

Потом заложит уши ватой, чтобы не продуло ветром, и предложит пойти к сторожихе в лес, заказать молоко с коржами и яичницу-глазунью. И, уходя, непременно оставит на ближайшем дереве или скамейке имена для потомства. Не просто какая-нибудь Ольга Павловна или Павел Иванович, нет! Ему нравится, чтобы любимая называла его козлик или пужик, а сам он именует любимую -- Люлю, птичка или киска. Пусть весь свет знает, что он - романтик и весной наслаждается здесь лицезрением зари!

Или вы вышли погулять в парк - и вот он стоит с компанией где-нибудь в самом людном месте, у фонтана, и, щурясь, оттопырив губу и подрыгивая ногой, раздевает глазами каждую проходящую девушку. О, в своем мужском кругу и внутри себя он никогда не подумает и не скажет о женщине - умна она или глупа, добра или черства, развита или пустовата. Это для него и неважно, и неинтересно. Зато какие у нее ноги, грудь, спина, бедра, это разбирается, это смакуется, это обсуждается со всех сторон, как стать лошади, на которую делается ставка.

Он твердо убежден, что нет женщины, от которой в течение недели нельзя было бы добиться взаимности и которая устояла бы перед парой шелковых чулок.

belih- dewcgatlyana.tk

Вот с кем должен теперь идти на равных твой эстрадный фельетон. И звучал в полную силу. И доходил до сердца слушателей. Хотя и не со всем в тогдашних выступлениях Смирнова-Сокольского можно было согласиться и кое-что еще требовало дальнейшего уточнения, развития, шлифовки.

Я на эстраде — кузнец.

  • Глава III. Журналистика конца 20-х—30-х годов (1928—1941)
  • ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ПУБЛИЦИСТИКА 30-х гг.
  • Локоть, Василий Тимофеевич

Его выступления, особенно в начальные периоды, не раз вызывали в памяти ставшее известным из рассказа Максима Горького ленинское замечание о Демьяне Бедном: Напомним, однако, что этим словам в том же горьковском очерке предшествует: И это тоже могло быть сказано о выступлениях фельетониста. Да и не раз говорилось. С самых первых выступлений Смирнов-Сокольский не мог посетовать на невнимание печати, критики. И так вплоть до 50 — х годов, когда появились обстоятельные монографические статьи о нем Ю.

Безоговорочно апологетические отзывы не раз соседствовали с весьма резкими нападками, и в самых положительных рецензиях, приветствовавших политическую направленность и остроту сатирических ударов первого эстрадного фельетониста, нередко можно было встретить предостерегающие напоминания и о срывах вкуса и о контрастирующих с подлинной сатирой уступках отсталой части публики.

Сложный, порой отмеченный противоречиями путь, знавший не только победы, но и срывы, и вместе с тем особо привлекательный ясностью и точностью политической направленности, цели, определявшей творческие поиски! Иной раз, болезненно ощутив, что движение времени, новые проблемы, выдвигаемые жизнью, рост интересов и запросов аудитории уже не позволяют удовлетворяться тем, что еще вчера казалось так удачно найденным и зафиксированным, он прекращал на какой-то период выпуск новых номеров, углубляя и развивая поиски, пристально всматриваясь в происходящее вокруг и по-своему примериваясь к тому, что возникало в смежных искусствах.

Фадеева и письма рядовых советских читателей и зрителей, осуждавших приспособленчество, шпиономанию, лакировку действительности и другие беды некоторых наших авторов, художников, режиссеров, в самый разгар дискуссии на эту тему. Когда пробуешь восстановить реальную картину прошлого, то подчас невольно — таково уж свойство нашей памяти! Вот почему, надеюсь, читатель не посетует, если для того, чтобы конкретнее представить, как тогда, три с лишним десятилетия назад, воспринимался этот фельетон и что особенно могло увлечь в нем, я приведу отрывок из своей статьи, тогда же, под впечатлением его первых исполнений, и написанной: Он гудел, этот буксир, на все Каспийское море, но после гудка в течение двух часов не мог сдвинуться с места: Образ этого буксира проходит через весь фельетон, давая повод для остроумных аналогий, сопоставлений, развития серьезной темы, превосходно сформулированной самим фельетонистом: Прекрасны аплодисменты, которыми поддерживают слушатели слова фельетониста о лакировщиках: Ведь мы же советские граждане!

Эта формула в течение долгого времени определяла рецептуру эстрадной сатиры и юмора. Смирнов-Сокольский, готовя свои фельетоны, не раз прибегал к системе, истоки которой можно найти еще в древней детской присказке о сороке-вороне, которая, как известно, кашку варила, детям говорила: Ему хотелось сохранить за собой аплодисменты всех зрителей, каждым звеном фельетона он мысленно обеспечивал себе тыл в зрительном зале. Конечный идейно-воспитательный эффект фельетона тогда снижался, выхолащивался.

Юмор и политика в таких случаях соединялись механически. Новый фельетон он читает сосредоточенно и сильно, с настоящим внутренним пафосом. Тем самым фельетон начинал утрачивать подобие произведения на какую-то определенную тему, сатирическая мысль улетучивалась. В новом фельетоне артист равняется по передовому, прогрессивному, лучшему, что есть в зале, по тому, что есть в сознании и чувствах советского гражданина, а отнюдь не по тем пережиткам, которые еще гнездятся в закоулках психологии.

И в этом залог успеха — успеха внешнего, успеха внутреннего — советского политического фельетона. И слушатель оценивает. И тем весомее была эта работа, начатая без промедления, в первые же часы войны, что она была в известной мере подготовлена предшествующей его деятельностью. Воевать страшно, жестоко, идти под огнем и побеждать, побеждать непременно! Страну, которой вы имеете право гордиться, нужно уметь и беречь! Всегда это было очень крепко, очень эстрадно-доходчиво.

Всегда эти фельетоны имели успех. Но вовсе не всегда и не все мне нравились. Образцов под непосредственным впечатлением выступления Смирнова-Сокольского. И как Стыд этот снял с человека всякую успокоенность и этим самым вновь сделал его настоящим, живым, соретским. Есть в фельетоне такая фраза: Это очень хорошая, нужная правда.

И зритель, эрмитажный зритель, вдруг начинает волноваться хорошим, серьезным волнением и понимает, что шутки — шутками, а сейчас с этой эстрады человек говорит какие-то очень важные, серьезные и даже неожиданные вещи.

И манера, с которой Смирнов-Сокольский говорит этот свой фельетон, отличается от того, как он говорил свои фельетоны. Она серьезнее, резче и суровее. И достигается это не внешним приемом, а какой-то внутренней убежденностью. Неделю спустя обрушилась война, и Смирнов-Сокольский, едва начав читать тот фельетон, прервал его исполнение.

Дело не в жанровых определениях — что именно исполнялось Смирновым-Сокольским в начале цирковой программы. Или передовая статья, написанная кровью сердца перед самым боем?

Подобно тому как в переменчивых условиях длительного ратного противоборства требуется, сообразно конкретной обстановке, применение то одних, то других стратегических, тактических приемов и видов оружия, так и в словесном бою, который вел все военные годы артист-публицист, он не раз, ломая привычные стандарты репертуара, применял самые различные приемы разработки и подачи заданной темы.

Так было и раньше, так оставалось и в дальнейшем. Правда, с разными датами — и… Что это — однофамильцы? Такого рода упреки, особенно в последние годы, порою приходилось слышать и самому Смирнову-Сокольскому. И прежде всего в связи с тем, что кое-какие из особенно удавшихся ему острот или присловий кочевали из фельетона в фельетон, когда по новому поводу, а когда и без особой мотивировки.

Вспоминается разговор с Николаем Павловичем, когда в одной из статей я посетовал, что прозвучавшую в былые времена остро и зло пародию на комсомольского поэта, якобы писавшего: Значит, есть читатели, которым не достались прежние издания, и ваши старые вещи направляются теперь уже к другому, новому читателю.

Почему же вы лишаете меня, сатирика, фельетониста, того же права и не позволяете, коли в этом есть нужда, применить оправдавшее себя когда-то и отнюдь не заржавевшее сужу по хохоту в зале!. Если острота и в самом деле хороша и действенна, продолжает бить по цели, я же в этом случае по вашей милости попросту обкрадываю тех, кто ее еще не слышал.

И тем было ценнее, когда давняя находка вновь служила глубинной цели публицистического фельетона, сохраняя в новых условиях прежнюю силу удара. Высказывания такого рода, наиболее прямолинейно сформулированные В. Недостаточно оправданным методологически представляется прежде всего само противопоставление сатиры и публицистики, словно это различные жанры и как будто публицистические выступления не вбирают в себя все возможные краски, средства и приемы художественной выразительности, используя наряду с другими и язык сатиры.

Характеризуя современный советский фельетон как жанр сложносинтетический, Михаил Кольцов, выступая в году на Всесоюзном совещании очеркистов, справедливо говорил: Сила и своеобразие жанра, который с начала х годов и стал все более определять самобытный творческий почерк Смирнова-Сокольского как автора и исполнителя, как раз и заключались помимо прочего в этой жанровой полифоничности решения основной публицистической задачи, в органичности сплава в его фельетонах и сатиры, и юмора в самых различных их разновидностях, и патетики, и лирики, и — когда была в том нужда — риторики, и — в соответствии с внутренней необходимостью — говорящей за себя документальности, наглядности факта как такового.

Без этого Смирнов-Сокольский и не стал бы Смирновым-Сокольским. Вопреки всем этим предостережениям, инерция прошлого продолжала, однако, сказываться вплоть до XX съезда КПСС, когда партия определила самый решительный поворот к преодолению недостатков и развертыванию подлинно большевистской самокритики. Пока же реальная практика сатириков и юмористов и на печатных страницах, и на сцене, и на эстраде нередко заставляла вспомнить крылатое юмористическое признание Ю.

Сатирик и публицист здесь опять-таки неразделимы, слитны, а не находятся в каком-то противоборстве и взаимоподавлении.

Предисловие

Со времени этого призыва обращенного Вишневским, в частности, и непосредственно к редактору настоящей книги прошло, однако, сорок с лишним лет, пока он наконец, хотя и частично, не стал реализовываться. Основным препятствием этому в течение долгого времени был, как ни покажется то странным… сам Смирнов-Сокольский. Популярный эстрадный юморист, нередко обращавшийся к Николаю Павловичу за советом, как-то попросил его: Смирнов-Сокольский недоумевающе развел руками: Ну, знаешь ли, это у Пушкина и Гоголя произведения А у нас с тобой репертуар.

Примерно в ту же пору, направляя Е. Более того, они могут создать просто неточное представление и о литературной ценности отдельных отрывков. Здесь выступает на сцену специфика эстрадного искусства. Слова оживают только в устах исполнителя. Согретые искренностью, темпераментом, правдивостью, присущей только данному артисту, они в устах другого исполнителя приобретают другую весомость, другую ценность, а часто и другую окраску.

Это касается и драматургии в целом. Редкая пьеса — равноценна в чтении и исполнении… К репертуару эстрадника это относится. Я всегда был ярым противником печатания своих фельетонов, уговорить меня не удавалось.

И все же нарушение авторской воли Смирнова-Сокольского, так упорно и настойчиво возражавшего против печатания своих фельетонов, представляется в данном случае не только заслуживающим снисхождения, но и настоятельно необходимым.